По телевидению опять показывали кинохронику военных лет. Бросались в пике стремительные бомбардировщики, упорно форсировали болото танки, била артиллерия, поднималась в атаку пехота. Неведомый кинооператор побывал и на ведущих к фронту разбитых осенних дорогах, запечатлев нескончаемый поток людей и техники. И на перекрёстке снял крупным планом регулировщицу: добродушное девичье лицо, кудряшки из-под видавшей виды пилотки, пара медалей на гимнастёрке, приклад автомата за тонким плечом…
Всего, может, секунд пятнадцать держалась она на экране, а вот — запомнилась. Запомнилась ещё и потому, что незадолго до этого беседовал я с одной из таких же неприметных, но стойких, мужественных, верных тружениц войны. Тридцать два года назад, повинуясь её жесту, то замирали, то трогались в путь колонны автомашин и танков, шли на обгон «эмки», «виллисы», «доджи». И никакая жара, никакой мороз, никакой обстрел не могли заставить её покинуть свой пост.
— Мы были солдатами и погибали солдатской смертью, — говорила она. — От мин и снарядов, от пуль, от ножей диверсантов. Такова война…
…Работала в Белгороде в одном из военных госпиталей санитаркой. Немцы наступали. Наши войска с боем оставляли город — уже прошли обозы, а госпиталь всё ещё отправлял раненых.
— Персоналу не уехать, — сказал начальник госпиталя, измученный непрерывными операциями и переездами полковник медицинской службы. — Врачей, операционных сестёр ещё как-нибудь растолкаем. А остальных… Эх, чёрт побери, будь ещё хоть одна машина…
— А мы следом пойдём, — сказала одна из нянечек. — Где пешком, где, может, и подвезут…
— У нас ведь кой-кто из местных есть, — сказал полковник. — Думаю я, что вам лучше по домам разойтись, переждать. Выдохнутся они, прохвосты… Остановим.
И разбрелись девчонки по ближним сёлам. А Таня, моя собеседница, домой дошла — за сотню километров от Белгорода, к матери. Пришла — а там фашисты.
— А с ними Никифор, — сказала мать, приоткрыв занавеску. — Во-он, выступает…
Двадцать лет вроде бы подыхал, калеку корчил. А тут враз ожил…
Ветхий человечишко Никифор Старченко шёл по угрюмому, молчаливому селу непривычно подтянутым, чистым, и уже трепыхались на его мышастого цвета френче начищенные значки, бляшки и жетончики. Два сумрачного вида мужика в поддёвках, но с карабинами сопровождали его в обходе населённого пункта, из которого, как и из всех остальных, оказавшихся на оккупированной территории, такие вот предатели намеревались выкачивать для третьего рейха продукты, рабочую силу и вообще всё, что потребуется для ведения столь победоносно начавшегося шествия на Восток.
Староста переходил из дома в дом, и мать торопливо уложила дочку в кровать, навалив сверху пару стареньких лоскутных одеял: «Лежи, молчи».
Дверь отворилась без стука: всё-таки он, Никифор, стал теперь хозяином над всеми этими людьми, а хозяин вправе войти куда угодно и как угодно, и староста, так же бесцеремонно шагнув из кухни в светёлку, глянул на кровать и, сдвинув край одеяла, долго всматривался в исхудавшее, усталое лицо…
— Так, значит, — сказал, наконец. — Пришла-таки, набегалась, стало быть… Тогда, значит, в Великую Германию поедет. Или, как правильно, в фатерлянду…
— Хворая она вовсе, — заплакала мать. — Горит вся…
— Оклемается, — сказал Никифор. — Оклемается и пусть приходит. Документ выправим… Или, как правильно, аусвайс…
Но Татьяна никак не могла «оклематься». То по рукам шли вдруг волдыри, на «изготовление» которых использовалась молодая злая крапива, то на ногах открывались язвы (результат горем народным придуманной разъедающей мази), то появлялись отёки (от питья солёной воды), и всё это не давало возможности отправить ещё совсем недавно пышущую здоровьем дивчину не только в Германию, но даже на строительство ближайших оборонительных рубежей…
С харчами к тому же стало совсем плохо, и снова, как много лет назад, возродилось «мешочничество» — люди уходили в поисках хлеба невесть куда и невесть насколько, а полицаям приходилось разыскивать их на огромной территории. Но поскольку иные из преследователей и сами зачастую словно проваливались сквозь землю, подонки вроде Никифора и его присных старались вести дело так, чтобы и «невинность соблюсти — и капитал приобрести». А поскольку «капиталом» оказывалась их собственная шкура, особенного усердия они не проявляли. Так или иначе Татьяне и многим из её подруг долгое время удавалось ускользать от облав…
И всё-таки она попалась, попалась дома. Выследил её Никифор. Под стражей отправили в район, сунули в туго набитый вагон-«телятник». Поздним вечером эшелон миновал разводы станционных путей, прогремел по мосту — прощай, Родина…
Но путь следования поезда знал, видать, не только немецкий комендант. Развединформация дошла куда надо вовремя. Через несколько часов впереди глухо рвануло. Буфера лязгнули, состав замедлил ход. И тогда справа и слева дробно ударили автоматы, щелкнули винтовочные выстрелы. Распахнулась дверь и кто-то, невидимый в темноте, насмешливо крикнул:
— Эй, бабоньки… Слазьте. Остановка «Березай». Выход в лес с правой стороны…
А через несколько месяцев село было освобождено. Над сельсоветом затрепетал красный флаг. Полицаи сбежали.
Но Никифора Старченко поймали.
Вскоре после освобождения Таня положила перед райвоенкомом четвертушку бумаги:
– Прошу принять добровольцем в ряды Красной Армии.
И её приняли.
— Направили меня в дорожно-комендантский участок, входивший в состав войск 2-го Украинского фронта, — вспоминает она. — Стала регулировщицей. В обязанности наши входило не только управление движением по фронтовым дорогам, но и проверка документов, грузов. Бывало, задерживали и подозрительных лиц. Иной раз в ответ на просьбу показать документы из кабины или кузова гремели выстрелы, и вражеским лазутчикам удавалось прорваться дальше. В этих ситуациях приходилось прикрывать друг друга…
И всё-таки многие из таких вот девчонок-регулировщиц с войны не вернулись, отдав жизнь за честь, свободу и независимость нашей Родины.
Уже в Австрии их небольшую группу окружили прятавшиеся доселе в лесах остатки разбитого в боях фашистского подразделения. Окружили в просторном, каменной кладки здании.
— Куда ни сунешься — отовсюду стреляют, — вспоминает участница этого короткого боя. — А тут ещё ночь, дождь, не видать ни зги… Организовали оборону и продержались до подхода своих: из соседнего города танкисты в самый раз подоспели. Потом, когда всё кончилось, осмотрели мы поле боя: семерых немцев убили да ещё нескольких ранили. Но и у нас без потерь не обошлось… Одна из девушек всего несколько дней не дожила до победы.
Татьяна Фёдоровна побывала в Чехословакии, Румынии, Австрии, в Маньчжурии. После войны работала машинисткой в воинских частях.
— И вот уж 16 лет живу на Сахалине. Из них десять работаю в городской больнице областного центра, — рассказывает Татьяна Фёдоровна Онучина. — Буфетчицей в первом инфекционном отделении. Кормлю больных…
— Не подумайте, пожалуйста, что это дело столь уж простое, — просвещала меня заведующая отделением Иветта Давыдовна Дунаевская. — Татьяна Фёдоровна и сейчас, если так можно выразиться, работает «регулировщицей». Она не только получает завтраки, обеды, ужины на пищеблоке больницы, она же следит за тем, чтобы каждый больной сидел именно на той диете, которая предписана врачом. Это ведь тоже один из методов лечения. Кроме того, если на предприятиях общественного питания чистота должна быть идеальной, к чему, скажем прямо, иные пока что не подошли, то у нас она должна быть стерильной. Иначе в нашем деле нельзя, сами понимаете. Так вот, у Татьяны Фёдоровны по этой части всегда полный порядок. И ученицы её своей добросовестностью отличаются. Вот, например, Коровкина Валентина Александровна. Она когда-то у Онучиной стажировалась, а теперь самостоятельно работает.
…Жизнь идёт, жизнь продолжается. Но не забыты перекрёстки далёких огненных лет. Судьба раскидала бывших солдат дорожно-комендантского участка по всей стране: в Калининграде живёт Маша Романенко, под Белгородом – Вера Толстая, Мотя Козубова. Они обмениваются письмами. И желают главного: мира во всём мире. Мира, завоёванного столь дорогой ценой…
А. МОРОЗОВ.
(Материал опубликован в 1975 году, к 30-летию Великой Победы).
